Вот два бедняка: один работает батраком у богатого оленевода, другой имеет собственный чум, но у него нет и сотни оленей, что на Ямале считается крайней бедностью.
Они и раньше бывали на фактории и с ними велись раз’яснительные беседы.
Речь Удегова захватила их. Они сосредоточенно слушают, глаза загорелись, губы что-то шепчут, вероятно, повторяя сильные места оратора.
А вот старый кряжистый оленевод. Холодное лицо, враждебный взгляд и то, как он перешептывается с соседом, ясно говорит, что этот сродни кулаку.
Едва Удегов кончил, как поднялся оглушительный гул голосов. Чьи-то протестующие возгласы смешались с выкриками „саво“! „саво“!
— Никакого не надо нам тузсовета! — крикнул замеченный мною оленевод, стараясь покрыть шум.
— Ишь, кулаки заговорили! — раздался в ответ голос бедняка с прилавка.
Наши такого откровенного саботажа не ждали. Выступил Шахов с длинной речью.
Как и удеговская она вызвала бурю. Ненцы кричали, спорили, даже перебранивались.
Две десятилинейные лампы скупо освещали комнату. Трудно было разобрать что-либо во всей этой кутерьме. Отдельные фигуры и лица тонули в плотной массе, волновавшейся и шумящей.