В глубокий ночной час, когда фактория поголовно спит, вдруг слышится сердитый лай собак. В сенях кто-то шарит… топчется. У нас нет дверных запоров — здесь они без надобности. Вваливаются туземцы, доносятся возгласы, оклики.
Сначала пробовали уклониться — отстоять ночной сон. Кто-либо из служащих выходит и вступает в переговоры. Запас слов невелик.
— Хуне!.. Локамбой!..
Хуне: спать; локамбой: спустя время или подожди.
Но им непонятно, почему поголовно всем надо спать и как это „спустя время“, если люди приехали по делу и издалека.
— Шурка! Шурка тара! — упрямо настаивают туземцы и отправляются в чистую половину, где заведующий с женой отгородили себе комнатушку.
Шуркой называют Аксенова. Он, положим, не Шурка, а Алексей Никифорович, но видимо Шурка — легче и доступнее. Кажется это имя сохранилось за ним еще от прошлой жизни в чумах.
— Шурка тара! (Шурку надо!)
Церемонии им не знакомы. Откинув дверную занавеску, они все за раз — обязательно все! — втискиваются в комнату Аксенова, прямо к супружеской кровати.
„Шурка“ — хочет не хочет — встает. Начинаются переговоры, открывается лавка, появляется привезенный товар. Самый желательный — песцы. Но хороши и пешки; и камусы — шкуры с оленьих ног: очень прочный, стойкий мех; и неблюи — мех молодого оленя-теленка. Фактория не брезгует ничем. Берет шкурки нерп, разрезанную на ремни кожу моржа — прочнейший ремень, которому нет износу. Меха принимаются всевозможные: медвежьи, волчьи, росомашьи, лисьи. И перо, и шерсть, и пух, и оленьи сухожилия, из которых выходят тончайшие и очень крепкие нитки — крепче дратвы. За гагачий пух и за мамонтовую кость установлены высокие стандарты.