— Ничего, Маринка! Мы вернемся… Скоро вернемся, а пока батько отвезет тебя к деду на хутор.
Марина, наконец, оторвалась от Андрея.
Езжай! Тебя, должно, ждут, а я… — она тщетно попыталась улыбнуться, — я тебя в дорогу готовить буду…
Из хаты в хату, из хутора в хутор, извиваясь ядовитыми змеями, поползли слухи: «большевики уходят… Забранное у населения оружие и станичную казну с собой увозят…»
Опять собираются в кучки возле стариков казаки. И опять посредине групп оживленно жестикулирует рыжий Волобуй, мягко воркует Сушенко и слышится хриплый бас Семена Лукича…
Ночью, когда остророгий месяц тайком крался между гребнями облаков, отряд Максима Сизона, разместившийся на полусотне подвод, медленно переезжал греблю, направляясь на Брюховецкий шлях.
Впереди мягко катились по пыльной дороге три тачанки. В первой из них в лохматой бурке сидел Сергеев рядом с Максимом. Между ними притаился выкрашенный в зеленую краску тупорылый пулемет. С боков и впереди отряда скакали дозорные.
Андрей, дав один взвод для охранения, ехал с сотней сзади.
Отъехав версты две от скрывшейся в темноте станицы, он обернулся назад, потом положил руку на гриву идущей рядом кобылы Колонка и с горечью в голосе проговорил:
— Эх, Игнат! Довелось нам ночью, как ворам, от родных куреней бежать…