– Эта, что ль? – Настя махнула веретеном, и знакомые “Повести Белкина” в старых коленкоровых корочках оказались на краю стола.
– Ой… – сказал я с испугом. Это было первое явное колдовство, которое сотворили на моих глазах ведьмы. Глафира самодовольно кашлянула. Степанида покряхтела:
– Вот и читай теперя, как хотел, неча бегать-то…
И я стал читать “Гробовщика” вслух. Негромко, старательно, с выражением. Когда я читал его раньше (один, вечером), было жутковато, а сейчас нисколечко, хотя рядом были ведьмы и волшебство, и вообще сказка.
Слушали меня внимательно. Даже Степанида не кряхтела и не охала. Но когда я кончил, она завозилась и недовольно сказала:
– Ну чё… Тута все дела известные, лучше бы чё другое. Чувствительное…
Глафира скрипуче хихикнула, а Настя проговорила вроде бы в шутку, но с капелькой смущения:
– Нам бы, бабам, про любовь чего-нибудь.
Я немножко обиделся за Пушкина, но сказал, что, пожалуйста, можно и про любовь. И прочитал “Метель”. Эта повесть ведьмам понравилась.
Глафира проворчала: