– Да не пугайся, – сказала в окошке Настя. – Никто до утра не проснется, я свое дело знаю…
Свечи в баньке на этот раз горели совсем неярко, зато месяц за окном стал пухлый, больше половинки, и светил, как фонарь. От него на серебристой пряже загорелись искорки. Одна свечка стояла на краю стола, Глафира пристроила рядом зеркальце, чтобы на книгу падало больше света. Я, хотя и одетый, кутался для уюта в Настин платок и читал повесть “Выстрел”. Веретёна тихо жужжали. Степанида шумно вздыхала, Глафира покашливала, Настя сидела неслышно…
Я дочитал до половины, когда снаружи послышались чьи-то шумные, даже нахальные шаги, завизжала дверь в предбаннике… Я ужасно перепугался: решил, что это меня ищут. Вот влетит-то! Я был уверен, что обязательно влетит, если узнают, что провожу время с ведьмами.
Под потолком зажглась яркая лампочка. На пороге появился дядька. Первое, что я испытал, – это радость: дядька был незнакомый. А потом уж разглядел его подробно.
Гость был в длинном черном пиджаке, к которому прилипли травинки. В жеваных парусиновых брюках. На шее – тощий полуразвязанный галстук. И сам дядька – тощий, длинный и мятый. С острым, вытянутым лицом и горбатым, скособоченным носом. Только прическа его с пробором была аккуратная, даже прилизанная. Блестела под лампочкой.
Дядька покачнулся и веселым голосом сказал:
– Мое почтение, красавицы… “Три девицы под окном пряли поздно вечерком… ”
– Тьфу на тебя, окаянный! – рассердилась Глафира. – Чё шляешься по ночам? Свет погаси!
– Виноват-с… – Лампочка погасла. Дядька шагнул к столу. – “Кабы я была царица, говорит одна девица… ”
– Кабы я была царица, – пробубнила Степанида, – на порог бы тебя не пускала…