Разом все стихло. На ипподроме после оглушительного шума и рева наступила мертвая тишина.
— Народ константинопольский, — изо всех сил закричал один из голубых, — ты желаешь знать, почему мы не вышли на состязание? Так это?
— Так, так, говори! — как один человек, отвечала толпа.
— Я готов тебе сказать это, но только с позволения нашего великого императора.
Михаил и сам был заинтересован, почему голубые не явились на ристалище. Он повернул свою голову к говорившему и сделал утвердительный жест.
— О, солнце правды, олицетворенная мудрость империи! — воскликнул голубой, обращаясь к императору, а потом и к народу. — Узнай ты и ты, народ византийский, что мы уклонились от состязания на этот раз потому, что нет между нами нашего вождя — эпарха Анастаса, который должен был руководить нами. Как мы могли явиться без него на борьбу с таким мощным соперником, как зеленые? Он знал все, что касалось нас, он подготовлял ристалище, и теперь его нет… Пусть же простит нам народ византийский, и те кто держал за нас заклады, беспрекословно отдадут их своим противникам, но пусть все знают, что уклонились мы от состязаний не по своей вине… Пусть всякий, кто несет из-за нас убытки, не жалуется на нас, мы ни в чем не виноваты!
— Кто же виновен? Чья вина? — заревела толпа. — Где Анастас? Где он?… Он не умер, об его смерти ничего не было слышно… Говори же, где он?
Голубой на минуту смолк и взглянул в сторону Михаила.
Крики же становились все сильнее и сильнее, требования все настойчивее и настойчивее.
Наконец, говоривший сделал знак рукой.