Македонянин удалился.
Ему до крайности был отвратителен этот перепугавшийся до последней степени человек, дрожавший при одном только намеке на опасность для своей жалкой жизни и забывавший в то же время о судьбе целого народа.
Мысли Василия при этом принимали все более и более определенный образ.
"Не настал ли, наконец, удобный миг? — теперь уже смело думал он, не страшась, как прежде, своих мыслей. — Отчего мне не воспользоваться тем смущением и ужасом, которое овладеет Византией при первой вести о приближении варваров? Случай удобный, и упускать его нельзя… Мне кажется, что императорская корона подходит моей голове… Тогда отчего же и не надеть ее?… Только для этого нужно удалить во чтобы то ни стало на это время Михаила из Византии. Но как?
Василий задумался.
Вдруг он ударил себя рукой по лбу.
«Чего же легче? Порфирогенет напуган до последней степени, стоит только поддержать в нем этот испуг, и он сам поспешит скрыться из Византии, ну, на персидскую границу, что ли, а в его отсутствие все легко устроить, как следует… Только надо сделать это умно, так чтобы Вардас не понял моих планов. Его одного я боюсь и уважаю, остальные мне нисколько не страшны. А в этом мне поможет Ингерина».
С такими мыслями он поспешил к молодой женщине, все еще не утратившей своего влияния на «Нерона» Нового Рима.
Они редко виделись с тех пор, как Ингерина поселилась во дворце Михаила.
Но, несмотря на редкие встречи с Василием, молодая женщина продолжала безумно любить его.