В Киеве во времена Аскольда и Дира были уже христиане. Поэтому неудивительно, что на просьбу Всеслава предать тело несчастной Зои по обрядам ее веры, убитый горем Аскольд приказал позвать к трупу христианского «жреца».
Зоя была похоронена как христианка.
Лишь только могильный курган возвысился над ее прахом, звуки рогов возвестили, что князья желают говорить со своей дружиной и киевским народом.
Народ собрался и не узнал своего любимого князя.
Так постарел, осунулся и сгорбился за это время красавец Аскольд.
— Народ киевский и храбрая дружина моя. Уходим мы в поход дальний и опасный. Знаю и теперь уже я, что не вернутся многие. Но пусть не плачут о них матери и жены. Смерть храбреца — счастье. Пусть утешаются и дети. Они будут сиротами, но, если приведет мне судьба вернуться в Киев, всех их приму я к себе; если я не вернусь, то это сделает брат мой Дир, а не вернемся мы оба, то должен принять к себе сирот тот, кто заменит нас собой.
— Зачем говоришь так, батюшка-князь? — раздались кругом восклицания. — Как это можно, чтобы ты не вернулся?!
— Зачем сердце наше понапрасну смущаешь такими речами?…
— Не ходи тогда уж лучше, оставайся с нами в Киеве!
— Нет, все готово для похода, и мы пойдем! Горе тебе, Византия! -вдруг раздражился Аскольд. — Никакая земная сила не спасет тебя от этой грозы… Только ты, киевский народ, поклянись нам, что останешься нам верен вовеки веков!