– Хошь звонкую монету, хошь кредитные билеты, мне все равно, да так, чтобы их на все хватило… Умрет тогда твое дело в моей груди, как в безмолвной могиле… Не дашь – прежде всего, супружнице доложу, а там и еще кое-куда доведу до сведения… Вашего брата, убивца, нешто можно покрывать?
„Узнает она, Софья, все узнает, – вихрем пронеслось в голове Нейгофа, – поверит, возненавидит, проклинать будет… Откупиться… пусть молчит!“
– Чего мнешься-то? – спросил Колноплянкин. – Не нравится, если дело говорят?… Ну, дашь или не дашь?
– Послушайте, – пролепетал граф, – у меня ничего нет… Все у жены…
– Вот оно как у вас!… По-благородному, стало быть? Да это ничего. У жены для меня и возьми.
– Не могу, не могу я… – уже прорыдал Нейгоф.
– Отчего не можешь? Наличными не имеешь, векселек подмахни! Я – добрый: подожду.
Словно какая-то сила метнула Нейгофа, и он упал на колени к ногам Коноплянкина, восклицая:
– Сергей Федорович! Пожалейте, пощадите!… Я никого не убивал, ни Козодоева, никого… Клянусь вам в том… Не лишайте меня счастья, пощадите…
– Деньги на стол, и никаких больше!