Нейгоф, страшный своим спокойствием, своей неподвижностью, лежал с широко открытыми, немигающими глазами. Немой, но выразительный укор застыл в неподвижном взгляде. Нос заострился, щеки ввалились, рот был полуоткрыт, руки беспомощно раскинуты на постели.
– Марич, Марич! – закричала Софья. – Что с ним?
– А вот сейчас мы это узнаем, – ответил тот и подошел к Нейгофу. Склонившись над телом, он послушал сердце, пощупал пульс, покачал головой и произнес: – Гм… дело-то как бы не того…
– Что, что? – бросилась к нему Софья. – Жив он? Обморок?
– Непохоже на обморок-то… Ни сердца, ни пульса не слышно… Как будто главнейший механизм приостановил свою работу…
Софья беспомощно опустилась в стоявшее у постели кресло и заплакала.
– Что это вы, Софья Карловна? – искоса взглянул на нее Марич. – Для него, пожалуй, и лучше, что сама всемогущая судьба, но не мы, люди, распорядились с ним…
– Ах, Владимир Васильевич, вы не все знаете… Внезапность, неожиданность… опасность… Да неужели же он в самом деле умер?
– Вот посмотрим еще… – ответил Марич. – Зеркало!
Зеркало, приставленное к губам графа, не потускнело, несмотря на то что Марич продержал его у лица Нейгофа минут десять.