– Да. Сядем – поговорим. – Она указала Куделинскому на кресло.
– Зачем здесь? – пробормотал Станислав. – Лучше перейдем в гостиную или спальню.
– Нет. Здесь нас никто не подслушает. Садись! – почти приказала Куделинскому Софья.
Станислав Федорович сел.
– Мне жаль Нейгофа, – продолжала графиня.
– Жалость у вас, женщин, – пробурчал Станислав, – первая стадия любви.
– Может быть. Но не в этом дело. Я думала, что удастся обойтись без этой смерти. Знаешь, Нейгоф был расхлябанным человеком – как бывает расхлябанное пианино. Каждый удар по нему вызывает только стоны, а не мелодию, но сам инструмент дорогой и нежный. Вот тебе весь Нейгоф. Он был добрый, хороший, чуткий человек. Он, Станислав, любил меня, и притом не так, как любишь ты. Что ты? Что твоя любовь? Ты – тот же Козодоев. Я для тебя – средство к достижению богатства, и только.
– Благодарю! – процедил сквозь зубы Куделинский.
– Не за что! Ты не сердись! Когда-нибудь нужно же высказаться и определить взаимоотношения. Я продолжаю. Любовь Нейгофа тронула меня: она была бескорыстна и чиста. Это была даже не любовь, а обожание. Этот несчастный жил мною, и мне было стыдно обманывать его.
– Понимаю! – перебил ее Куделинский. – Это значит, что, когда нам путь к нейгофским миллионам расчищен, все препятствия устранены, мы желаем воспользоваться всем сами, а тем, кто поработал на нас, быть может, бросим косточку, а может, и нет?