– Графиня-с осталась, – погладил Коноплянкин бороду.
– Как! Так что же, черт возьми, вы ее, что ли, осмелитесь обвинять в преступлении? – и Куделинский нервно рассмеялся.
– Смеяться изволите? – проговорил Коноплянкин. – Оно действительно смешно; я бы вот и сам со смехом к вам подстал, да не могу-с… Какой тут смех, когда плакать хочется? Ведь с убиенным Евгением Николаевичем мы друзья были. Он мне и посейчас состоит должным за одежонку, которую я этому самому Миньке Гусару, когда он его увез, предоставил. Человек-то был Евгений Николаевич верный, так разве мог я ему не поверить? Как безвременно от рук злодеев смертный час принял, так мне и не заплатил ни гроша. А я – человек бедный; разве могу я убыточиться?… Тут злодеи добрых людей укокошивают, а я убытки из-за этого терплю. Никак не могу-с…
– Так что же, по-вашему, уж не графиня ли убила своего приемного отца?
– Не знаю-с. Может быть, и она, а может быть, – Коноплянкин, лукаво посмотрев на Куделинского, бросил ему прямо в лицо: – А может быть, и вы.
– Да вы с ума сошли! – вскрикнул Станислав. – После этого и говорить не стоит!
– А сделайте одолжение, не говорите! Тоже! – перешел Коноплянкин на дерзкий тон. – Сам ко мне пришел да еще дерзит… Ишь ты! Будто я не понимаю, как вы меня обойти хотите? Все понимаю, не махонький. Почем я знаю, может, ты и есть убивец! Да ты, и никто иной: сам проговорился, вот на тебя и донесу…
– Что проговорился? – спросил Станислав, сбитый с толку переменой в обращении Коноплянкина.
– А ты, – уже совсем перестал стесняться последний, – ты сам сказал мне, что знаешь, кто убил Козодоева.
– Ничего я не говорил!