– Станислав говорил, что нашел выход, – робко сказала Софья. – Он примет вину на себя и таким образом…
– Верьте вы ему!… Комедиантишка подлый, актеришка… Ведь он и мне говорил то же; я сам восхитился, было, его самоотверженностью… Еще бы! Красиво-то как! «Я, – говорит, – спасу всех; приду и скажу: „Вот я – тот самый, который… Берите меня, заковывайте в кандалы, ведите на страдания!“ Красиво, что и говорить, а на самом деле вся эта красота, все это самопожертвование плевка не стоят.
– Как, неужели он лгал?! – воскликнула Софья.
– И лгал, и лжет! Он хочет написать свое признание, послать его прокурору, а сам намерен скрыться. Вот вам истинная сущность его самопожертвования… Он сам мне про это говорил, планы разные строил, как и что… К вам же за деньгами придет, потому что он только одними надеждами богат, да и то надеждами на то, что вы, наивная бабеночка, будете на него работать, свою шейку под удары подставлять, а он, как это нейгофское наследство попадет в ваши лапки, панствовать будет, жизнью наслаждаться… Так нет же, не бывать этому! Хочет – пусть идет и сам себя выдает, всю вину на себя принимает… а нет…
Марич оборвал на полуслове.
– Что нет, Марич? – вздрогнула Софья.
– Худая трава из воза вон! – отрывисто договорил он.
– Марич! – воскликнула молодая женщина. – Что вы задумали? Мне страшно… Что? Скажите!
– Ничего, – отрезал тот. – Говорю только, что ваш Станислав – подлец, каких мало. Вы, конечно, быть может, ослеплены любовью, а мне-то чего слепым быть? Вы говорите – Квель жив, ну и прекрасно! А ведь с поезда-то его, своего товарища, столкнул ваш Станислав… Что, это не подло? Вас он не тронет, вы ему нужны, а меня… Да на кой прах ему меня беречь? Ему прямой расчет от меня избавиться… А мне, как хотите, своя шкура дорога… хоть на каторгу идти, да живому, а на тот свет не хочу… Лучше на каторгу.
Он поднялся с кресла.