Поборов страх, Марич довольно спокойно пошел рядом с Мефодием Кирилловичем.
– А ловко вы меня тогда, – начал тот разговор.
– Это когда „тогда“? – хмуро спросил Марич. – На поезде, что ли?
– Вот-вот! – залился радостным смехом Кобылкин. – Я войти в вагон не успел, как маску с хлороформом на лицо – и готов… Я, знаете, нисколько за это не сержусь…
– Еще бы вам сердиться. На войне, как на войне.
– Святая истина. На войне, как на войне. А вот что же мы теперь будем делать?
– Вот уж этого я совершенно не знаю, что вы будете делать.
– Да я не про себя, а мы – в совокупности: это с одной стороны – я, с другой – вы, Куделинский да эта Шульц… Знаете, что я вам скажу? Куделинский ваш смел до дерзости, преступен до мозга костей, а в атаманы все-таки не годится. Он слишком высоко парит, слишком далеко смотрит, а того, что у себя под ногами, не замечает. Ведь вся прекрасно задуманная охота за нейгофскими миллионами рухнула на полпути и вместо богатства привела вас всех к каторге!
– Вот и я то же самое говорю, – невольно вырвалось у Марича.
– Это доказывает, что вы обладаете правильным взглядом на вещи. Куделинский испортил вам все дело, увлекшись возможностью сразу избавиться и от меня, и от Квеля, которого он побаивался. Он столкнул последнего с поезда в тот момент, когда Квель кончал со мной. И что же вышло: Куделинский спас меня.