– Граф Нейгоф!… – воскликнул Мефодий Кириллович, бросаясь вперед.
Нейгоф, бледный, худой, но бодрый, стоял посреди комнаты, опираясь одной рукой на заставленный всевозможными стеклянными аппаратами стол.
– Да, это – я, я… Простите меня, – сделал он шаг вперед по направлению к Кобылкину. – Простите!
– Что такое? За что? Как я рад, что нашел вас!
– Простите за то, что я при встречах относился к вам несправедливо… Помните, я был груб с вами.
– А, какие пустяки… Но вот счастье-то! Мне и в голову не пришло искать вас у доктора.
– Искать? Да разве вы меня искали? – удивился Нейгоф.
– А как же? Ведь я знал, что вас нет в могиле, что вы ушли… Я больше всего боялся, не случилось ли с вами чего-нибудь плохого потом.
– Знаете, – вмешался Барановский, – ночью третьего дня вдруг звонок. „Какого, – думаю, – лешего несет? Пусть себе звонит! Позвонит да и уйдет“. Ан нет, опять звонок. Иду, отворяю. Гляжу – вот он. Оборванный, грязный, мокрый. „Откуда?“ – удивился я. „Из могилы, – говорит, – пустите“. Я, было, рассердился, туркнуть его хотел ко всем чертям, да жалко стало. Пустил – обсушил, обогрел. Вижу, какой-то казус, и притом дрянной. Он мне и рассказал все свои приключения. Что он умер – я ведь этого и не знал, а он и умереть как следует не сумел: в летаргии заснул. Потом он стал про вас рассказывать, что будто вас кто-то где-то когда-то убил, а я подумал, что этого быть не может. Если бы таковое вышло, сколько везде шума было бы. „Дай-ка, – решил, – напишу“. Написал, а вы и явились, живы и невредимы. Да что вы на него так смотрите, будто кот на колбасу?
– Сердце, эскулапушка милый, у меня так и поет! – воскликнул Кобылкин. – Есть правда на свете! Есть высшая милость!… Граф ты мой родимый, – кинулся он с объятьями к Нейгофу, – бедняжка ты мой горемычный! Потрепали тебя скверные люди, да оказалась у тебя защита великая… Дай мне поцеловать тебя!… Вот и сам я, старый пес, не думал, что так я твоему счастью обрадуюсь…