„Однако или он искренен, – подумал Владимир Васильевич, – или это великий актер… Посмотрим, что барынька скажет“.
– Софья! – голосом, полным отчаяния, выкрикнул Куделинский. – Твое спасение в моих руках. Одно твое слово – и я сейчас, прямо от тебя, пойду и всю вину, всю муку приму на себя…
– Да ведь ты уже решил это сделать, – перебила его Софья, – или та сцена, которой ты, было, поразил меня, была особого рода драматическим представлением?
– Нет, Соня, я был и тогда искренен, и теперь я искренен.
– Тогда искренен, теперь искренен, – засмеялась графиня, – когда же ты не лгал?
– Молодец! – одобрил ее Марич. – Ловко поддела…
– И тогда, и теперь, Соня! Но после того как я сказал тебе тогда, мне стало жаль себя… Ведь каторга так ужасна!
– Ну, тебе там не бывать, – буркнул Владимир Васильевич и, сунув руку под сюртук, опять что-то ощупал там.
– Каторга ужасна, ужаснее смерти! – продолжал Куделинский. – Я стал думать, нельзя ли как-нибудь устроить все это по-другому…
– Ага! Что я вам, барыня, говорил? – на этот раз уже громко сказал Марич. – Моя правда.