– Да право же, ваше сиятельство, не знаю… Вот послезавтра будет приемный день, может быть, эта особа явится; а я откуда могу знать, кто она? Она мне не сообщила своего имени. Лежите и не разговаривайте, вы еще очень слабы.
Нейгоф повиновался, но его мучила загадка:
„Кто эта женщина? Почему она интересуется мной?… У меня нет никого, совсем никого… А этот старик? – вспомнил он о Козодоеве. – Бедный! Я, кажется, ударил его“.
В томительном ожидании провел Нейгоф время, остававшееся до приемных часов в больнице.
Наконец этот день наступил. Граф волновался еще с утра, прислушивался к бою часов. Он даже занялся своей внешностью и попросил у сиделки зеркало.
Взглянув в него, Нейгоф не узнал себя – так он изменился. Его лицо было чисто: синяки и отеки исчезли, и царапина зажила; исчезла одутловатость.
„Пожалуй, никто теперь во мне не узнает Миньки Гусара с кобрановских огородов“, – с горечью подумал Нейгоф, улыбнулся и вздрогнул.
Часы в палате пробили два, и коридоры больницы наполнились шумом, говором. Это впустили посетителей.
„Придет эта незнакомка или не придет?“ – с тоскою думал Нейгоф.
– Ваше сиятельство, к вам! – крикнула ему через всю палату сиделка.