Однако это чувство изгладилось, как только граф оказался на улице. Городская жизнь сразу же захватила его. Людские волны струились вокруг неудержимым потоком. Шум, говор, стук экипажей, звонки конок сразу же оглушили графа, закружили его слабую голову.
„Всего, всего этого я был лишен столько лет!… – с горечью думал он. – Зачем? Что я доказал? Ничего! А ведь думал напугать, устрашить, мечтал, что придут ко мне, будут умолять возвратиться. Никто не пришел! А мне понадобилась чуть ли не могила, чтобы снова стать похожим на человека“.
Граф взял извозчика, приказал ехать по тому адресу, который был указан в письме Софьи, и через несколько минут уже был у квартиры Шульц.
После похорон Козодоева Софья переехала на другую квартиру, даже на другой край города, так что ничто не могло напомнить Нейгофу об обстоятельствах, при которых они впервые встретились.
– Софья Карловна дома? – спросил он у отворившей ему на звонок горничной.
– Пожалуйте, – с улыбкой ответила горничная, – барышня ожидают.
– Софья Карловна одна? – с тревогой спросил Нейгоф, опасавшийся, что кто-нибудь посторонний помешает ему высказать то, что он надумал, лежа на больничной койке.
– В настоящее время одна, – последовал ответ, – да и в другое время у них никто не бывает.
– Граф, граф! – раздался из прихожей голос Софьи. – Ведь это – вы? Входите же!
Точно что-то бросило вперед Нейгофа. Он услышал ее голос, он сейчас увидит ее!