Большие башенные часы завода громко пробили без четверти восемь. У рабочего, осматривавшего фонарь, от волнения затряслись руки, но он справился с собой и продолжал свое дело. Затем он взял лестницу, по которой поднимался к фонарям, и вышел на двор. Здесь он остановился и, вынув часы, стал следить за стрелкой: было без 12-ти минут восемь. Из здания, где находились ученые и Наташа, к нему доносились веселые, молодые голоса людей, не знавших, что их ожидает в самом недалеком будущем. Общий энтузиазм еще не улегся, и все оживленно говорили про вагон.
— А знаете, — заявила Наташа, — ведь истинный победитель пространства, по моему, не аппарат, который мы сейчас видели.
— А кто же? — спросили ее остальные с удивлением.
— Кто? А ну-ка догадайтесь, — поддразнивала их молодая девушка.
— Наталья Александровна, не смейтесь над недогадливостью бедных служителей науки и наставьте их на путь истинный, — притворно грустным и обиженным тоном сказал Имеретинский.
— Да вы сами, Валентин Александрович! — ответила Наташа, бросив на него взгляд, полный искреннего восхищения и густо покраснев. — Разве не вы изобрели этот чудный небесный поезд, на котором мы полетим? Разве не вы в нем все так хорошо устроили? Нет, вы просто… — Но тут она совсем смешалась и сконфузилась чуть не до слез.
Часы показывали без 7-ми восемь. Стоявшего снаружи свидетеля этой сцены начала трясти нервная дрожь, так что он даже был принужден прислониться к стене. Губы его почти машинально прошептали: «Еще семь минут. Неужели они не уйдут? Но что же я теперь могу сделать?»
Вдруг, как бы спохватившись, он выпрямился и мысленно твердо сказал себе: «Пустяки, сентиментальность; на войне гибнут миллионы; долг перед родиной прежде всего.»
Но кто же был этот странный злоумышленник? Ни наружность, ни манеры, — решительно ничто не выдавало его инкогнито. Как выяснилось после, несколько человек видели его, но никто не мог сказать ровно ничего определенного; не было даже никакого намека на разгадку тайны.
А стрелка часов медленно, но верно двигалась вперед и прошла еще четыре деления. Около вагона, после горячих слов Наташи, так смутивших ее, водворилось молчание, и все почувствовали необъяснимую тоску. Точно к ним из тумана неизвестного подползало нечто грозное и неминуемое, как сама судьба. Тщетно Добровольский попробовал стряхнуть с себя и других внезапную грусть; веселым тоном он запел какие-то комические куплеты, но ни у кого не нашел отклика и сразу оборвал пение. Беседа продолжалась очень вяло.