Наплавков не сказал ни слова.
Лещинский тоже промолчал, повесил на рогалину картуз и плащ, пригладил волосы, закрыл на щеколду дверь. Дурное настроение его прошло. Приближалось давно задуманное и решительное: плод созревал, нужно его умело снять!
Припомнилось четверостишие, подкинутое ему приятелями еще там, в Санкт-Петербурге:
«В течение полвека
Все полз, да полз, да бил челом.
И, наконец, таким невинным ремеслом
Дополз до степени известна человека...»
Под эпиграммой был нарисован он, Лещинский, с умильной рожей, стоявший на четвереньках возле огромного ботфорта... «Пусть так! Смеются над поверженными, перед достигшими — сгибаются».
Лещинский протянул руки к огню, снова вернулся к двери, выглянул на лестницу.
— Науками и ремеслами занимаются любезный правитель наш с преемником, — сказал он невинно.