Вместо ответа Баранов подошел к матросам, ловко и быстро орудовавшим возле шлюпбалок, отстранил ближайшего, ваялся короткой, пухлой рукой за тали, снова накинул петлю на крюк. Шлюпка качнулась и повисла. От неожиданности все притихли.
Над водой показалась голова посланца, лоснящиеся слипшиеся волосы. Потом она скрылась.
— Господин Баранов! — воскликнул Лисянский.
Но правитель ступил на самый край борта и, словно ничего не случилось, спокойно и властно сказал по-индейски сидевшим в лодке гребцам:
— Я — Баранов. Котлеан нарушил закон. Он хитрый и коварный вождь и посылает на смерть лучших своих воинов. Пусть приезжает сам дать справедливый ответ. Посланных им я не приму.
Голова индейца показалась еще раз. Открыв рот, мутными глазами он глядел на корабль, на висевшую почти над водой шлюпку. Плечи и руки его не шевелились, ни единого слова не сорвалось с посиневших губ. Воин твердо выполнял обычай.
Матросы в ужасе отступили к юту. Лисянский нервно подался вперед, но, встретив взгляд светлых, казалось ничего не видящих глаз Баранова, остановился.
Баранов перекрестился, медленно, чуть горбясь, приблизился к бледному, ошеломленному монаху Гедеону, поцеловал на его груди крест...
Павел стоял у мачты. Он не смотрел на гребцов, старался не видеть тонущего индейца. Это было для него жестокое испытание. Мальчиком он узнал борьбу и смерть, видел, как убивали индейцы русских и русские индейцев, знал, что это была война, что так было и будет и что враги — это свирепые колоши, умертвившие его отца и мать, хотя мать была из их же племени. Он никогда не думал о том, что сам наполовину индеец. Никто об этом ему не говорил: ни Баранов, ни в Санкт-Петербурге, ни в Кронштадте, хотя в бумагах стояло слово «креол». Русские были великодушны, и он гордился своей новой родиной, любил Баранова. Разлука еще больше усилила остроту чувств. За эти годы он вырос, многое узнал и осмыслил и ехал сюда, полный великих надежд и планов...
Индеец больше не показался. По тихой, быстро темневшей воде удалялась байдара. У самого борта корабля качалось всплывшее голубиное крыло. Потом наступила ночь.