Так же, как всегда, он аккуратно сложил книги, вытер перо, надел теплый кафтан. Солнце уже золотило починенный после шторма ставень, от мокрых досок поднимался пар. Наступал день, хлопотливый и напряженный, — обычный день крепости.
На колокольне перестали звонить, как видно, Ананий начал службу. Молился он теперь часто один — Баранов запретил ходить в церковь по будним дням, но упрямый и взбешенный архимандрит продолжал каждое утро служить обедню. С правителем он почти не встречался.
Баранов подошел к шкафу, медленно повернул ключ. Это тоже было каждодневной привычкой. Уходя, он всегда запирал свои книги, ключ передавал Серафиме или Павлу. Возле комнаты крестника не остановился и не прислушался к его кашлю, как обычно, прошел мимо.
Привычная толчея у засольных ям, куда сгружали ночной улов, вид ожидающих возле лабазов звероловов, будошников с алебардами, алеутских байдар, уходящих в море, ржавый дым над печью литейни понемногу вернули ему душевное равновесие.
Он принял рапорт начальника караула, засунул в карман корявую бумажку с числом ночевавших в форту индейцев, назначил новый пароль. Мятый листок напомнил о заговоре, но правитель поспешил отогнать эту мысль. Решение принято, и ничто не остановит расплаты. Восемь бунтовщиков не составляют всего населения колоний. Головы не станет — руки сами отсохнут. Он вдруг почувствовал прилив необычайной энергии, будто двадцать годов свалились с плеч. Слабым он никогда не был. Борьба, опасность, как и прежде, только удваивали его силы.
Подошел Лука. Он похудел, бороденка его совсем выгорела от солнца. Две недели провел он на островке в бухте Лисьей, ладил с боцманом зимовье для бобрового заповедника.
— Александр Андреевич... — зашептал Лука по обыкновению невнятно, когда рассчитывал выпросить что-нибудь у Баранова. (Сейчас хотел добыть хоть кружку рома, полмесяца в глаза не видел). — Маловажный лов ноне... Господа промышленные обижаются...
Он моргнул веками, оглянулся, словно собирался сказать что-то очень секретное, да так и умолк. У восточного палисада послышались возгласы, грохнул мушкетный выстрел, с треском и протяжным скрипом захлопнулись ворота. Оттуда уже бежали обходные, а вслед за ними, торопясь и перескакивая через бревна, быстро приближался Павел.
Он был без шляпы, кафтан расстегнут, выползла из-под воротника белая шейная косынка. Прямо перед собой в вытянутой руке он держал какой-то странный предмет, похожий на клок черного древесного мха. Длинные пряди развевались на ветру.
Когда Павел приблизился, Баранов и сбежавшиеся звероловы увидели, что он нес скальп. Пучок ссохшейся кожи и жестких обгорелых волос. Все, что осталось от Гедеона, отпущенного, наконец, Ананием для обращения диких в веру христову. Скальп был доставлен на озерный редут. Принесший его пожилой индеец сидел теперь у огня в крепостце и спокойно ждал смерти.