Правитель сам допрашивал их. Заключенные сознались во всем. И все, как один, бесхитростно жалели Павла. Бумагу, порванную Поповым, удалось сложить и склеить.
За Лещинским была снаряжена погоня. Отряд повел старый траппер Кулик. Суровый и прямодушный старик сказал Баранову.
— Одной мы крови. Пойду... Сбереги дочу...
Но Наташа тоже ушла с ним.
Угрюмо бродили по крепости люди. Притих Лука, надолго заперлась в своей горенке Серафима, потом в первый раз ушла в церковь и всю ночь лежала пластом на холодном полу. Ананий так и оставил ее, распростертой ниц перед темным ликом Христа.
Понемногу все забывалось. Готовили новую партию на промыслы в Якутат, вернулись из Хуцновского пролива алеуты. Нанкоку удалось загарпунить небольшого кита, и князек от удачи и хвастовства горланил на берегу песни и требовал бочонок рому.
— Сам Александра Андреевич пускай несет, — требовал он. — Пить вместе будем... Может, дам ему, может, и нет.
Баранов выслал ему ковш холодной воды и приказал немедля явиться. Князек с перепугу выпил всю воду, но итти побоялся и два дня отсиживался на верфи.
Приходил с повинной Ананий. Сварил в котелке над огнем камина малиновый пунш, поиграл на органчике, мимоходом, якобы невзначай, справился о бунтовщиках, скорбел о Павле. Правитель не отвечал, говорил мало и хмуро. Не такого гостя хотел бы он видеть сейчас. Пронырливый поп тронул слишком свежую рану.
После ухода архимандрита Баранов достал письмо, полученное от Кускова уже из Калифорнии. Иван Александрович, видно, долго трудился, сочиняя послание. Правитель ясно представил себе огромную фигуру верного друга.