Дверь распахнулась. Четверо караульных солдат с мушкетами в руках ворвались в комнату. Вошедший вслед за ними правитель выстрелил из пистолета. Послышался короткий крик ярости Попова, пытавшегося порвать бумагу.
Бледный, с пистолетом в руке, Наплавков стоял в углу. Пистолет был заряжен, но он не стрелял. Поздно! Караульные окружили дом, толпились на лестнице... Он нервно щипал короткую, седеющую бороду, молча, беспрекословно отдал оружие.
Арестованных стащили вниз. Тут же, в караульне, надели на них кандалы, отвели в каземат, выдолбленный в скале над морем.
Вместе с заговорщиками Баранов приказал схватить и Лещинского. Правитель оценил предателя. Но по дороге, вырвав мушкет из рук караульного, Лещинский бежал из крепости.
А на утро недалеко от жилья Кулика нашли убитого Павла. Он лежал на берегу озера, неподвижный и уже окоченевший. Кровь впиталась в песок, засохла на новом кафтане, который надел крестник правителя, чтобы пойти к Наташе. Павел был убит выстрелом в спину.
Никаких примет вокруг не было. Лишь в одном месте, у крутого каньона, сохранился след индейской пироги. Дозорные с редута св. Духа слышали ночью плеск весел.
ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА
Снова жгли плошки, звонили колокола. Ананий торжественно служил обедню, сам вынес большую просфору, вручил ее имениннику. Архимандрит получил наставление из Петербурга, ясно указывающее на необходимость беспрекословного подчинения правителю.
Сегодня, двадцать третьего ноября, день его именин. Еще один итог прожитого. Годы ушли незаметно, один за другим, из них сложилась жизнь. Почти полвека остались там, на старой родине — может быть, самое счастливое время. Кто скажет, что был уже самым счастливым, если теплится еще кровь?
...Меж островками давно уже село солнце. На минуту блеснули паруса шхуны, уходившей в Охотск. До весны теперь ни одно судно не заглянет в порт. На шхуне отправлены узники.