— Шкипер О'Кейль. Шхуна «Гром». Филадельфия? — сказал он раздельно и вдруг открыто, весело улыбнулся. — Наслышан о тебе, капитан, крепко наслышан. Почитай всех китов выловил, всех соперников перестрелял.
— Господин губернатор?
— Кличут и так.
Баранов усмехался, но глаза его внимательно и зорко следили за одноруким капитаном. О'Кейль повернул к нему серое, узкое лицо, с двумя глубокими, словно прорезанными вдоль щек морщинами, достал из кармана ключ, открыл дверь, выходившую на палубу.
В каюте было темно. Капитан зажег свечу. Баранов увидел скрипку, лежавшую на койке, огромное, во всю стену, железное распятие, а рядом — волосы женщины, заплетенные в две светлые косы. Шхуна кренилась, вытягивалось пламя свечи, медленно раскачивались из стороны в сторону косы.
О'Кейль убрал скрипку, жестом указал правителю место на койке. На Лещинского не посмотрел. Тот остался стоять возле порога.
Но Баранов не сел.
— Слушай, О'Кейль, — сказал он неторопливо, словно обдумывая каждое слово: — когда дикие напали на Михайловский редут, твое судно находилось поблизости. Ныне — у Якутатского поселения. Непостижимо.
Баранов говорил простодушно, глядя прямо в лицо шкипера.
— Может, стар я стал, худо соображаю. Однако после разгрома аглицкого форта тебя тоже называли... Покажи мне, мистер, свой груз.