Это было почти обвинение, и Лещинский невольно зажмурился. О'Кейль еще никому не позволял говорить с собой подобным образом. За вежливый намек китайских властей о контрабанде он убил своей культяпкой таможенного надсмотрщика. Шкиперу обошлось это в десять тысяч пиастров.
Однако ничего не произошло. Баранов попрежнему стоял, опираясь о стол. Шкипер молчал. Лицо его в сумраке каюты не было видно. Наконец, правитель перестал усмехаться, вынул часы, туже подвязал концы черного платка.
— Тут, сударь мой, земля российского владения, — сказал он уже строго. — Надлежит сие помнить. Всякому суднишку стать на якорь мое дозволение требуется... Дай-ка огня.
Не торопясь, он снял с подставки большой фонарь с коваными железными узорами, сунул туда свечу.
— Ну, мистер, веди в трюм!
Лещинский снова ожидал удара, выстрелов, яростного крика, какой приходилось слышать ему во время перехода, но и на этот раз шкипер оставался спокойным. Казалось, он прислушивается к самому себе. Впервые за много лет натолкнулся он на волю, которая была сильнее его. Он шагнул к правителю, взял у него из рук фонарь, поставил на стол.
— Там порох, — сказал он почти равнодушно. — Тридцать бочонков пороху.
И, обернувшись к двери, с силой распахнул ее своим обрубком.
— Лодка у борта, сэр. Через пять минут я могу передумать.
Ни один мускул на лице Баранова не шевельнулся. Словно он этого ждал. Он вынул еще раз часы. Срок, назначенный Луке, уже прошел. Как видно, Лука еще не добрался до крепости. Правитель нахмурился, достал из кармана сложенный вчетверо синеватый бумажный лист, оторвал половину. Сейчас шкипер был сильнее. Чтобы порох не достался индейцам, нужно купить эти бочонки и дать двойную цену. Ничего не поделаешь... Он обмакнул гусиное перо, торчавшее в щели обшивки, старательно написал несколько строчек, расчеркнулся.