— Кит палит! — часто звал его наверх Петрович, указывая на далекую водяную струю.
Шкипер шевелил острым носом, невольно поворачивал румпель. Но Баранов ни разу не разрешил спустить шлюпку. Нельзя было терять драгоценных дней.
Думы о Ситхе не покидали его, расстояние только увеличивало их беспокойство. Беспокоил Лещинский, тревожило поведение индейцев, неожиданно притихших после казни пленников, слухи о новой войне. Туманные предписания Главного правления, полученные через архимандрита, лежали у него на столе. Он готовил ответ. «Подумайте, милостивые государи, откуда мы получили открытие, что англичане неприятели наши и с нашею державою в войне, и где то воспрещение, чтоб не подходить им к российским занятиям? Вы еще того не доставили и в секретных мне данных повелениях не сказано»... — возмущенно писал Баранов.
Здесь, на краю империи, он видел дальше других, и у него в памяти было всегда изречение из книги, подаренной ему Тай-Фу: «Дружба не есть ли цепь, которая для достижения известной цели должна состоять из определенного числа звеньев. Если одна часть цепи крепка, а другие слабы, то последние скоро разрушатся. Так и цепь дружбы может быть невыгодною только для слабой ее части»... Он не хотел быть представителем слабых, не думал и о разрушении завязанных уз. Опора отечества здесь, на Востоке, в соединении сильных. Сильными становились три: Америка, Англия и Россия.
В каюте он не мог долго высидеть. Комендант, наверное, уже проснулся и еще не успел напиться. Нужно было застать его трезвым хоть на один час.
Правитель сложил бумаги, застегнул кафтан, в котором приехал сюда. Парадный сюртук и орден остались лежать в сундуке под койкой. Не для чего было пока надевать. Молча сел в шлюпку, кивнул Петровичу, сам взялся за румпель. По мелководью добрались до берега в полчаса.
3
Комендант все еще спал, когда Баранов поднялся по двум ступенькам крыльца, осевшего в галечную осыпь. Зеленый ставень с отверстием в форме сердца был плотно закрыт железным болтом. У порожнего бочонка возилась собака, слизывала застывшие подтеки рома. У второго, открытого, окна зевал канцелярский служитель, бесцеремонно разглядывая посетителя. Жидкая борода писца была в лиловых чернильных пятнах, стоячий суконный воротник лоснился по краям, словно кожаный.
Служитель что-то сказал в глубину комнаты, вытер о рукав перо, подул на него, затем важно принялся выводить строчки. Он был государственным служащим, олицетворением могущества канцелярии. Он был занят делами.
На стук Баранова он не отозвался. Дверь открыла босая алеутка, выносившая в лохани муку. Она откинула жесткую прядь волос, строго поглядела широко расставленными глазами.