— Спишь всё. Пирог а есть будет. Сердися много... Сиди, — сказала она укоризненно.
Правитель надвинул картуз, спокойно распахнул дверь. Женщина постояла, подумала, затем торопливо ушла. Она предупредила и за последствия не хотела отвечать.
В сенях было темно, Баранов ощупью нашарил клямку, открыл первую попавшуюся дверь. Очутился он как раз в спальне начальника всех здешних мест, безраздельного хозяина края. Комендант, действительно, еще не просыпался. В горнице пахло спиртом, табачным дымом и еще чем-то. В полумраке перед иконой в углу теплилась огромная лампада тонкого розового стекла.
На постели лежал длинный, костлявый человек. Из-под съехавшего ночного колпака торчал взмокший от духоты клок волос. Пухлые бакенбарды примяты к щекам, на носу и бритом подбородке проступила испарина. Рядом с кроватью валялись военный без погон мундир, трубка с обгоревшим черенком, витая палка из китового уса. Глиняная кружка и заморской работы хрустальный бокал, накрытый крупной, промасленной ассигнацией, стояли на погребце. Отставной подполковник Мухин-Андрейко с ним не расставался.
Правитель снял картуз, пригладил остатки волос, медленно подошел к кровати.
— Сударь, — сказал он ровно и тихо. — Изволь вставать. День уже. И я жду.
Распахнув изнутри ставень, он, не торопясь, придвинул к кровати скамейку, сел и, положив подбородок на скрещенные поверх набалдашника пальцы, принялся глядеть на очнувшегося хозяина.
Разбуженный так непривычно комендант от удивления молчал. Он хотел было вскочить, накричать, но, встретив ясный взгляд правителя, сел, потянул к себе мундир,
— Э... э... Что сие? Кто впустил?
Он вдруг покраснел, швырнул одеяние и в одном белье шагнул к двери, ударил по ней изо всей силы ногой. За стеной послышались шаги.