За эти годы Конча выросла, сделалась настоящей красавицей. Смуглое лицо ее немного похудело, глаза стали темнее и ярче, строгий пробор разделил ее густые волосы. Донья Игнасия не раз от восхищения и какого-то смутного беспокойства вздыхала, укрывшись в своей спальне.
После дона Рамиреца приезжали еще двое искателей руки и сердца «прекрасной Консепсии», весть о которой уже проникла даже в Нижнюю Калифорнию, но девушка спряталась от гостей. В первый раз сказалась больной, а во второй упросила Луиса вывести лошадь за ограду крепости и ускакала в миссию.
— Разве мир так мал? — заявила она обеспокоенному ее поступком падре Уриа. — Разве в нем не найдется ничего, кроме этой пыльной пустыни и ленивых коровьих хозяев, которые хотят жениться на мне?
Она сидела в темной комнате настоятеля и стегала себя по руке ивовым прутиком, сорванным по дороге. Потом вскочила, поцеловала руку старика и выбежала в сад.
Монах покачал головой, а спустя несколько минут, улыбаясь, смотрел, как маленькая красавица с невысохшим от слез лицом, сидела на дереве и ела грушу.
Миновал еще год, и снова ничего не произошло в ее жизни. Луис стал офицером, детские похождения прекратились. Конча реже бывала в монастыре, помогала следить за хозяйством, приказала индейцам выбелить заново церковь, посадить кусты роз над крепостными амбразурами, где установили привезенные пушки.
— Не будет видно с моря, — заявила она отцу.
Комендант прогнал непрошеных садоводов, но, когда гнев прошел, он подивился трезвому уму дочери.
Лишь на морской берег Консепсия ходила по-прежнему. Почти каждое утро, как только уплывал туман и раннее солнце озаряло равнину, девушка по узкой тропинке за садом спускалась к морю. Она садилась на поросший травою утес и могла просидеть там до самого зноя. Над океаном дрожало марево, бескрайняя гладь сливалась с небом.
Конча первая увидела русский корабль. Девушка не спеша шла к морю и вдруг, обогнув утес, заметила вдалеке от берега стоявшее на якоре судно с убранными парусами. Словно корабль отдыхал в пути.