Консепсию Николай Петрович увидел только к вечеру. Она пришла вместе с матерью, и пока донья Игнасия, уже не один раз навещавшая Резанова, спрашивала о здоровье, девушка молча сидела в кресле. Она похудела за эти сутки.
Донья Игнасия вспомнила о питье, специально приготовленном для больного, и, извинившись, вышла. Консепсия осталась сидеть в кресле. Она даже не подумала о том, что приличие не позволяло остаться наедине с Резановым в его комнате. Но все же она смутилась.
— Вы лучше себя чувствуете сегодня? — спросила она, раскрывая и закрывая молитвенник, который все время держала в руках. — Вам теперь не так больно?
— Я уже здоров, синьорита. Меня только не выпускают из комнаты.
Консепсия чуть улыбнулась.
— Вы очень нетерпеливы. Совсем, как я.
— Я приехал ненадолго. Мне болеть нельзя.
Резанов говорил обычным шутливым тоном, чтобы девушка чувствовала себя свободней. С повязанной черной шалью курчавой головой, в светлом домашнем камзоле, привезенном ему Лансдорфом, он сидел возле стола, в тени, и с удовольствием наблюдал за гостьей. Он был рад ее посещению и не скрывал этого.
— Знаете, о чем я думал, когда возвращался на корабль после бала? Я думал о том, что приехал сюда не напрасно. Мы близкие соседи, а наши люди до сих пор ничего не знали друг о друге… И о вас я ничего не знал!
Консепсия поднялась и подошла к окну.