— Сменили!..
Алексей почти побежал к дому. Иван Александрович, видимо, даже не прилег этой ночью. Он сидел в самодельном кресле возле стола, гроздья оплывшего свечного сала свисали с подсвечника, матовыми каплями застыли на сукне. Ставни были открыты — осенью глаза Кускова не так болели, и при утреннем свете Алексей разглядел, как за одну ночь постарел его начальник.
— Знаешь уже, Леша? — Кусков поднял голову, большой рот его покривился.
— Знаю. Кто привез известие?
— На «Соколе» депеша доставлена. По приказанию нового правителя Гагемейстера… Не офицеры мы, Леша, и не дворяне. И не для своей корысти трудились…
Потом он встал, верный соратник Баранова, высокий, немного сгорбившийся, совсем седой, снял с шеи большую золотую медаль, которую носил всегда со дня посещения Гагемейстера, поглубже засунул ее в ящик стола.
— Вместе с Александром Андреевичем получали. За всю жизнь только и было ласки… Теперь расстаемся и с тобою, сынок!
Он протянул ему лежавшую на столе бумагу и, скрывая ярость, отвернулся к окну.
Алексей взял письмо. Это было приказание главного правителя российских колоний в Америке, императорского флота капитан-лейтенанта господина Гагемейстера, лично ему, бывшему подштурману Алексею Емелину. Бумагой предписывалось: немедля отбыть на Сандвичевы острова для ликвидации заселения Круля, а оттуда отправиться на остров Уналашку и вступить в должность помощника правителя конторы. Оставить Росс навсегда.
Росчерк пера, чернильная клякса, три сургучных печати… Дешево стоит человеческая судьба!