Когда, наконец, разогнули спины, Павел протянул руку Лещинскому.
— Вы… — сказал он взволнованно, — я буду звать вас Федор Михайлович… А меня зовите Павлом. Я весьма повинен… — он замолчал, вытер разорванным подолом рубашки лицо.
Лещинский ничего не ответил, торопливо и крепко двумя руками пожал его холодные распухшие пальцы. Затем уверенно прикрикнул на матросов, уже возившихся с запасным якорем.
Павел совсем промерз. Только теперь почувствовал, что весь дрожит. Подняв кафтан, он заторопился в каюту переодеться, но вдруг остановился на мостике, вскрикнул. Лещинский и матросы подняли головы.
— Гляди! — шепнул Павел, указывая на правый борт.
Далеко в темноте, то появляясь, то пропадая, мерцал небольшой огонек. Это был бортовой фонарь шхуны. Корсар, как видно, хорошо знал бухту и спокойно пережидал здесь бурю.
* * *
Осторожно, чтобы не скрипнули доски узкого трапа, Лещинский поднялся по лестнице, сдвинул крышку люка, осмотрелся. Бот раскачивался и скрипел, била в борта волна, кругом темно и пусто. Лишь по-прежнему в ночном мраке золотилась колеблющаяся световая точка. Помощник шкипера выбрался на палубу, тихонько опустил крышку. При движении плащ у него распахнулся, на секунду блеснул оранжевый глазок фонаря.
Лещинский поспешно запахнул полы одежды, некоторое время стоял возле люка. На палубе никого не было, хлопали обрывки снастей, где-то далеко, за невидимыми скалами гудел океан, глухо ревели буруны. Мерно стучала внизу помпа.
Час назад, когда заметили огни корсара, Павел созвал оставшуюся команду и приказал заняться исправлениями повреждений. На рассвете надо незаметно покинуть бухту. Двое матросов были поставлены на откачку воды из трюма, третий вместе с Павлом сшивал старый запасной парус, Лещинский заделывал течь. Наружные работы оставили до утра. Мачта и руль уцелели — это было самое главное.