Шхуна давно потерялась в гудевшей темени. После схватки с корсаром бот был полуразрушен, гибель последнего паруса, почти половины команды определила его судьбу. Остались Павел, Лещинский, умиравший боцман и трое матросов в кубрике, тупо и равнодушно ждавших конца.
Павел нечеловечески устал. Если бы не веревка, которой он привязал себя к рулевому управлению, его снесло бы в пучину. Иной раз, когда «Ростислав» долго не мог подняться, юноше хотелось развязать узлы троса, перестать сопротивляться. И только остатки сознания, мысль о людях, лежавших внизу, под палубой, время от времени заставляли его судорожно цепляться за спицы штурвала.
Вот так же, когда ему было двенадцать лет, трепала их буря у Алеутской гряды. Баранов привязал его вместе с собой у руля, команда, промышленные держались у мачт — каюта и трюмы были затоплены. Двое суток носились они по морю, потом тайфун швырнул судно на камни. Корабль бился о рифы, раздвигалась и сжималась треснувшая палуба, в щелях давило людей. Баранов приказал срубить мачты, строить плот, но его разметало по заливу, люди погибли. Дочку штурмана, ровесницу Павла, бросил бурун на утес с такой силой, что девочка погибла. Когда буря утихла и Баранов с Павлом выбрались на берег, мальчик долго и зло кидал в море камни, словно хотел ему отомстить. Затем подошел к правителю.
— Крестный, — заявил он с хмурой решимостью, — вырасту, железный корабль куплю. Все каменья изломаю…
Павел не выпускал руля. Иной раз волна накрывала судно и казалось, что «Ростислав» больше не поднимется. Вода неслась стремительным потоком, заливала штурвал. На какую-то долю минуты человеческая воля гасла, ослабевали мышцы, Павел переставал ощущать действительность. Представление о реальном поддерживали только хилый огонек компаса и звон корабельного колокола. Вскоре фонарь потух, колокол сорвался и умолк. А потом сквозь грохот волн проник и не уходил мерный, монотонный гул.
Павел понял и медленно разжал пальцы. Это ревели буруны. «Ростислав» несло на берег; скалы, как видно, находились совсем близко.
Несколько секунд юноша стоял не двигаясь. Ничто не могло спасти обреченное судно. Не было парусов, погас огонь, кругом бушующий мрак… Однако воля к жизни брала свое. Охватив руками штурвал, Павел долго, мучительно работал. В памяти держались деления компаса, румбы. Ему казалось, что еще можно оторваться от скал. Осунувшийся, в одном обледенелом кафтане, — парку давно сорвала волна, — задыхаясь, то вскакивая, то припадая грудью к мокрому колесу, помогая ногами, командир «Ростислава» пытался орудовать румпелем.
Гул все усиливался. Судно неслось в середину бурунов, сверкнул в темноте среди белой пены голый утес. Постепенно рев стал стихать, бот закачался на короткой волне, черкнуло о подводные камни. Ветер внезапно прекратился, исчезли водяные горы. «Ростислав» очутился в бухте.
Павел все еще продолжал сжимать румпель. Случившееся медленно проникало в сознание. И только когда Лещинский, оторвавший крышку люка, бросился к якорям, юноша очнулся. Негнущимися пальцами, зубами распутал он узлы веревки, которой был привязан, ползком добрался к помощнику. Вдвоем они отцепили якорь.
Но канат оказался неукрепленным, только один раз был обернут вокруг брашпиля. Трос высучивался с необычайной скоростью. Стуча зубами, как в лихорадке, Павел сунул свой кафтан под ворот, Лещинский бросил шинель. Не помогло. Судно продолжало нестись к берегу… Лишь вторым якорем удалось задержаться.