* * *
Молчание длилось долго. В хижине стало темнее, потух огонь камелька. На остывших углях медленно нарастал пепел. Погасли трубки. Сумрак заполнял жилье, и только бледный отсвет небольшого окна освещал сидевших у очага индейцев, Павла, прислонившегося к грубой бревенчатой стене, сутулую спину Кулика, его седую голову. Никто не двигался и не говорил.
Чуукван — молодой вождь, — наконец, шевельнулся. Отложив тяжелую трубку, вырезанную из моржового бивня, он поднял темное от полосатых разводов лицо. В сумраке он казался значительно старше. Тонкие крылья резко изогнутого носа вздрагивали.
— Твои братья — белые люди, — начал вдруг индеец тихо и повернулся к старику. Молодой чистый голос прозвучал торжественно. — Сколько раз камни одевались снегом, сколько раз вырастала трава… Мой отец мудр, и в долинах предков в него вселилась душа Великого Ворона… Уходя в дальний путь, он указал мне самого справедливого. Ты ушел от нас, но ты остался с нами, потому что белые люди стали тебе чужими… Э, худо! — сказал он неожиданно горячо, совсем по-мальчишески и сразу же, оглянувшись на своего пожилого спутника, притих. — Разве не заняли они все места, где жили отцы наших отцов… — продолжал он уже спокойнее, — и лес, и речки, где добывали зверя и рыбу, где горели костры, и от множества огней становились невидимыми звезды…
Кулик молчал. Упираясь локтями в колени, опустив на ладони заросший щетиной подбородок, он неподвижно сидел у порога, словно что-то обдумывал. Много раз слышал он слова стариков и воинов, полные горечи, гнева и сожалений. Горечь будоражила и его сердце, и все же пришлые люди не были ему чужими. Как часто, бывало, пробирался он ночью к русским селениям, слушал хоть издали родные слова, тихую песню. А потом торопливо уходил.
— Чуукван, — сказал он спустя долгие минуты молчания, — племя твоих воинов видело меня с ружьем, когда твой отец не знал еще твоей матери… Я держал тебя на руках, когда бостонцы подожгли селение, и из этого ружья ты выстрелил в первый раз… Пусть ты тоже назовешь меня справедливым. Я ушел от них давно и думал, что больше не увижу их никогда. Но они пришли сюда, и я не могу сказать, что все они виноваты… Я стар, мои кости скоро высушит ветер, но я не видел воина, который бы забыл землю своих предков…
Кулик медленно встал, взял стоявшее в углу ружье, прицепил к поясу рог с порохом. Разбуженный бурундучок взбежал по рукаву на плечо, припал к тощей стариковской шее, словно искал защиты. Охотник бережно снял зверька, посадил на нары, поднял шапку.
— Молодой воин лежал на моих нарах, когда индейцы погибли в крепости. И он мой гость. Никто не скажет, что я нарушил закон лесов… Он останется здесь.
Кулик сказал это уверенно и твердо, и никто из сидевших в избе не осмелился возразить. Чуукван склонил голову. Он подчинился решению старика.
Тогда охотник позвал девушку и в последний раз обернулся к Павлу.