Приказ Губоно о назначении к нам в музей на должность второго хранителя предъявителя сего, товарища Жабрина. Должность эта у нас, действительно, была вакантна. Человек делает полуулыбку и хладнокровно объясняет. Я вижу застывшие, неправильно посаженные, косоватые глаза и прыщи на лице со следами пудры.
— Я не знаю, кто вы, товарищ, — раздельно, словно диктуя, говорит мне он, — но заведующему музеем я представляюсь, как новый ваш сотрудник... В приказе все сказано ясно.
И смотрит на меня, усмехаясь, вопросом.
— Ничего не поделаешь, раз вы назначены! — с удовольствием выговариваю я.
Человек заморгал, закривил губами, выпрямился и поклонился.
— Позвольте представиться — Жабрин!
Руки холодные, мягкие, влажные.
И, уже к обоим нам, открываясь на чистоту, вроде как — бросьте дуться, ребята, ведь я вот какой:
— Право, товарищи, я отчасти даже невольно. Меня направила в Губоно Биржа Труда. Но я всегда был так близок к искусству — работал в №-ском музее, знаю профессора X... А отсюда попал случайно, как демобилизованный. По специальности — я скульптор...
Букин пожевал седыми усами, сдержанно промолчал — был обижен на вмешательство Губоно. Меня заскребло сначала чувство угрозы для семьи наших сжившихся и сработавшихся товарищей. Будто этот, непрошенный, вот сейчас заявит права хозяина. Но в то время мелькали люди — являлись негаданные и проваливались в неизвестность. И через минуту я уж освоился с Жабриным, философски помирился с закономерностью его появления. Мало ли кого у нас ни бывало! Жабрин был принят и получил позволение осмотреть музей.