С жадным страстным любопытством не то маниака, не то изголодавшегося по красоте человека, осматривал он картины, статуи, все, на что натыкался его беспокойный и раскосый взгляд.
С нами тон его изменился. Совершенно не стало и тени того напора, с которого он начал. Напротив, теперь он походил на пассажира, кулаками и локтями протолкавшегося к удобной лавочке и сразу ставшего успокоенным, добродушным и даже к другим участливым.
Был он очень вежлив, поддакивал с деревянным восторгом, не мог, должно быть, иначе, и, как вилкой, колол раскосыми глазами то нас, то вещи Может быть, от этого мне с ним делалось скучно и вместе с тем беспокойно. Букина он расположил, в конце-концов, полнейшим смирением. Сережа был слишком захвачен работой и к Жабрину не отнесся никак. Зато Инне он не понравился сразу, и она, потащив меня за рукав, сказала:
— Слушайте, Мороз, я этому молодчику не верю... Букин раскис, а Сережка вообще ничего не видит и не слышит... Будьте хоть вы умницей...
— Да в чем?
— Ну, я же не знаю, — нараспев и досадливо протянула она. Сощурила глаз по-хулигански и показала вслед Жабрину нос.
— Вот ему!
Заметила, что на нее удивленно уставился Букин, фыркнула и убежала.
Пока Жабрин ходил выправлять документы, мы окончили разборку вещей Корицкого и нигде ни малейшего следа, ведущего к рукописи — не нашли. Тогда же мы решили не разглашать об этом пока никому.
— И этому... Жабрину не говорить! — пылко заявила Инна.