Под треск камина я писал эти нелепые признания, тщательно обдумывал подробности, объясняя поступок свой неприязнью к Букину, Жабрину и Сергею, и откровенно прибавлял, что письмом этим решил разоблачить себя только в случае неизбежной смерти.
К Инне записка была на другой бумаге, другим карандашом и была составлена в пошлых и пылких признаниях, в уговорах притти и в гарантиях полной тайны. Эту записку я нарочно измял и заставил Инну положить себе в карман.
— Слушайте, — я расскажу о Сергее, — сказала Инна, — расскажу об этих ужасных двух днях... Когда вас освободили, его перевели в тюрьму. И все, с кем я говорила, считают Сережу тяжелым преступником. У меня нет сил убедить их в противном... Иные относятся даже участливо, но... ко мне, а не к нему! Следователь в Чека прямо сказал: я понимаю ваши переживания, это и естественно, раз вы сестра. Но, кроме родственных ваших чувств, вы ничего не даете нам, никаких оправдательных материалов... И когда я вчера просила дать мне свиданье с Сергеем — он и слушать не хотел, а сегодня... мне сразу дали свидание и... в тюрьме говорили, что это самый нехороший признак. Видела я Сергея всего пять минут из-за двух решеток и, конечно, ни о чем переговорить не могла. Но ему удалось передать мне письмо через арестованного, который разносит передачу... Слушайте?! Что это?..
В зале за дверью словно шевельнулось. Шуркнуло, ворохнулось.
Погрозил пальцем Инне:
— Молчите!
Взял пистолет, взвел курок и шагнул за портьеру. Прислушиваясь, тихо выступил из-за занавеси. Никого. То же молчание и неподвижный свет переплетшихся нитей, исчертивших паркет голубой паутиной. Слышно, как бьется пульс, как, скрипнув, сядет на шнурах картина. Глухим щелчком отзовется с улицы одинокий выстрел — и опять тишина в пустоте.
И еще пустей, и еще черней и напряженней тишина эта там, внизу, в первом этаже.
Но вот что-то мягкое шлепнулось в темноте, перевернулось и мелко побежало. И писк.
— Крысы! — соображаю я и возвращаюсь в комнату. Перед прогорающим камином сидит в кресле Инна, откинула голову и, полузакрыв глаза, ждет. Золотые часы на шифоньере бьют хрустальным звоном два раза. Какая-то напряженность в этом сильном и ярком электрическом свете. Я сажусь на старое место, беру исписанные лоскутки бумаги и читаю письмо Сергея: