Шел напролом. Стиснув зубы, обливаясь потом, пробивался через снежные надувы. Иногда попадался участок твердого наста — там отдыхали ноги. Иногда выручал оттаявший галечник или просто лежавшая вдоль пути древесная колода. Но кончались они, и опять расстилалась снежная топь.
Кеша проваливался, барахтался, падал, лежал на снегу, снова вскакивал и пробивал себе дорогу.
К вечеру из-под пихты взлетел глухарь и плюхнулся где-то рядом. Тогда Кеша почувствовал голод. Тяжелый дурманящий голод. У Кеши кружилась голова.
С тех пор, как унесло илимку, он ничего не ел, а горсточка сухарей, захваченных на дорогу, погибла на плоту. Но при всех передрягах Кеша не бросил ружья — исполнил закон таежного человека.
— Упаду, — сказал себе Кеша, в глазах его завертелись радужные круги, в ушах звенело, в висках стучало.
— Немножечко бы мяса и я дойду. А итти голодом дальше — могу упасть...
Знал, что если придется упасть, то, пожалуй, надолго.
Кеша порылся в патронной сумке, поморщился: патроны были картонные, вымокли, разбухли, в ружье не лезли. Отыскался единственный медный — с медвежьей пулей.
— Ну, теперь не зевай...
Эх, зачем так хрустит проклятый снег? Зачем эта ветка попала под ногу?