Близился конец пути. Кеша теперь знал, что дойдет. Знал, что вызовет помощь.
Пусть теперь хоть пурга срывается с цепи — не засыпать ей снегом спасенных людей, не уморить их голодом.
— И они будут живы, — говорил себе Кеша, — и я не пропаду!
Ночь выдалась тихая, светлая. На север неслись перелетные птицы. Перекликались лебединые пары.
Кеша шагал по снегу и вспоминал: подошло ледяное поле и сжало илимку. Мог бы он вытащить пушнину?
Втроем, Востряков, Мамурин и он, схватили бы по охапке тюков... Да второй раз пришли...
Прикинул это, и холод пошел по спине. Но вспомнил, как охватывал его шею Павлушка, какая теплая была у него рука. И память об этом тепле разгоняла холод, и Кеша вздыхал, но рассудок упорствовал:
— Виноват!
Протока, забитая льдом, легла через Кешин путь. На другом берегу протоки начиналась дорога, санная дорога к мерцавшим во мгле огонькам жилья.
Протока была широка, в нее натащило речного льду, взгромоздило его горами, поломало прибрежные кустарники.