Павлушина мать встревожилась. Выбрала минутку, когда Кеша стоял один.
— А это ничего, парень? Что снег-то?
— Не в этом дело, — ответил Кеша. — Снег — пустяки...
Но чего-то не досказал. Женщина вздохнула и вернулась в каюту, неодобрительно посмотрев на реку.
А солнце грело. Протаивал бичевник — прибрежная желтая полоса. По буграм катились ручьи, утесы были мокры.
Сменившись, Кеша улегся на нары, с головой укрылся одеялом. Участок реки был спокойный.
Но сон не давался. Кеша ворочался, зевал, наконец, вскочил и достал папиросу. Потом в кормовом отделении пересчитывал тюки с пушниной.
Ребята жались к Вострякову. Он сидел на своем сундучке и делал «мышь», приманку для хищного тайменя. Несколько пробок надел на струну, обмотал их цветной тряпицей, на конце приделал крючки, а другой конец привязал к бичевке.
За илимкой тащилась лодка. Востряков пересел на нее и пустил по воде снасть. Течение крутило «мышь» и длинно растягивало бичеву.
Павлуша смотрел, затаив дыхание. Покрасневшей рукой держался за руль, а Мамурин придерживал его за пояс.