Василий рассмеялся:
— Испугались, дядя? Здесь жутковато!.. Ты смотри, как бы ошибкой они тебя за меня не подвесили. Оба, ведь, за решеткой... ты с одной стороны, я с другой!
Жандарм поднялся громадный, в длинной до пят шинели, как статуя, начал прохаживаться по коридору.
И вдруг представилась виселица, и на ней заболталось это массивное тело в обвисшей шинели... Отдернулся с отвращением. Даже в отблеске мысли так оскорбительно и погано было хоть чем-нибудь сопричастным себя поставить к мерзости казни...
Переходя на другое, загораясь мечтательным гневом, представил себе ужасный сарай, где-то прятавшийся в захолустьях Москвы. О нем много говорили в тюрьме, об этом последнем испытании отчаяния. И вот — ночь. Суетливое копошение палачей при дохлом свечении керосиновой лампы. И они — представители государства. Группою: поп, прокурор и доктор — сволочь в пальто, в рясе, в мундире!..
И чудом каким-нибудь он, Василий Рыбин, в темном углу с бомбой в руках.
Да, с хорошим зарядом гремучего студня фунтов на восемь или на десять! Глупо жалеть серого, скованного человека. Он уже не человек, а если и остался им, то первый же скажет спасибо...
И вот, над пригнувшимися головами, тяжелой дугой взлетает боевой снаряд, в самую гущу, к лампе, куда из тьмы потолка свисла веревка...
Желто-огненный взлет и удар, от которого далеко по заснувшим кварталам рассыпятся стекла! Раскатится по деревням, фабрикам и дворцам — в сердце одним призывным набатом и в головы прочим, в тупые и жирные головы оглушающим ударом...
Остановился Василий и в полуопущенных глазах своих словно видел еще трепетавшее полымя динамитного взрыва.