Вдруг стало страшно пропустить время. Ведь здесь, в этом подвале, не слышно часов, и ну-ка, окажется так поздно, что он и не заметит, как подкрадется срок...
Посмотрел даже на матрац, остановился, и нужно было усилие, чтобы оторваться.
— Вздор, я нервничаю!.. Успею.
Как хорошо, что он один. Родители умерли давно, еще до первого суда. А сестренка Катя, — для нее он бессрочный каторжанин — милый, но блекнущий за завесами времени образ.
— А теперь, — говорил он, — только еще продлится эта бессрочность... Намного ли будет ей тяжелее? Нет, я один — оттого-то мне так и свободно!..
Ох, как бы тяжело и мучительно было отсюда вернуться опять на каторгу!
И не длительные страдания были страшны, которыми встретила бы его эта каторга, а потеря секунд торжества, которые ярким взрывом сверкнули и при покушении, и там, на военном суде, и ждут его здесь.
Два года цепей и камня, два издевательских года — вот его плата за скромный праздник, который приготовил он себе.
— Глупости, — вырвалось вслух, — что я, оправдываюсь?..
Жандарм затрещал табуреткой, ерзнул и вытянулся.