* * *
С пронесшейся за ночь бурей уносится и мое безумие. Сейчас ослепляет солнце. Ликует тайга, размалеванная красками перезрелого лета.
Старик лежит на печи, кряхтит от ревматизма. Над столом наклонилась шустрая голова Алешки. Набивает парень патроны, — хочет со мной идти.
— Алешка, да ты весь выгорел на солнце! — любуюсь я им. — Волосы у тебя, как трепаный лен, брови совсем побелели, а нос облупился!
Алешка хмыкает в рукав — доволен шуткой.
— А мне што!
Уж нет убийственного и упадочного вчерашнего настроения. Уже нарисовалась и перспектива. Голубинский, конечно, снесут. Это печально для рабочих, обидно для моего самолюбия, может быть, и рискованно для предприятия. Но что же делать?
Чем бесплодно мучиться непоправимым, я лучше займусь изучением россыпей Чары. И, может быть, выясню что-нибудь для зимы.
Я не знаю, как посмотрят на это занятие Евдокимов и управление. Посылали они меня не за тем. Но ехать обратно сейчас — это значит опять окунуться в котел вчерашнего кошмара. Будь, что будет, а сегодня я дам себе отдых и спокойным исследователем отправляюсь на Чару.
У нас у обоих ружья. У Алешки берданка крохотного калибра. Но он горд ею безмерно и с презрением поглядывает на мою двустволку.