Тем значительнее будет мое открытие.
Пробираемся в гущине. Трещат под ногами ломкие ветки. Колючие сучья торчат навстречу — береги лицо!
Высокоствольный лес и вечер в густую тень погрузили землю. Неуверенно шарят ноги, спотыкаются о гнилье колод. Сырые и прелые испарения плывут в холодеющем воздухе. Опять просыпаются невеселые думы о Голубинском. Мучительно ноют, как простуженный зуб.
Вдруг срывается рябчик. С нервным трепетом крыл перепархивает в глубину хвои, садится на пихту. Я вижу дрожь потревоженного сучка и отчетливо различаю птицу.
Алешка, тащившийся сзади, мигом хватает ружье и кошачьим прыжком ныряет за кедр. Вот, перебегает к другому дереву. Теперь останавливается и медленно подымает ружейный ствол.
Молния ударяет в хвою. Бах! — разносится выстрел, раскатисто повторяемый лесом. Рябчик косо слетел к земле.
Между кедров мелькает Алешка, несется к подбитой добыче. Скрывается за кустами, и я слышу опять порывистое трепетание крыльев.
Взлетел — несомненно, ранен. Хруст преследующих шагов затихает, дремучая тишина опять возвращается в лес.
— У стали нет на него, — тепло улыбаюсь я.
Закуриваю в ожидании и внезапно испуганный и далекий крик жутко разносится в сумерках. Смолкает, точно придавленный. Нет, опять закричал короткими, заглушенными воплями.