Подзадорены все. Поднимается говор. Бурный, шумливый. Палатку, того и гляди, разнесут эти старые дубы.
— Я кубическую сажень земли до обеда кончал, — вразумительно гудит один, — разве мальчишкам тягаться!
— Начнут они зарко, — доказывает другой, — да, вишь ты, с пупа сорвутся!
— Так думаешь, перегоните?
— А что, — кричит мне Хромов при победном грохоте всей палатки, — идет на соревнование!
* * *
Кончается следующий день, когда я попадаю на Чару.
Широкой дорогой выкатывается она из гор. От дождей разлилась, пожелтела, бурлит. Орлик гнет к воде свои острые уши, пробует реку ногой и, решив, должно быть, что брод — пустяки, идет к заречному берегу.
Ненадежная переправа. Но руслу разбросаны, как шары, большие гальки. Нет здесь твердой опоры для ног. Копыта соскальзывают с валунов, лошадь суется нырками, может упасть. Хорошо, что вода не дошла до опасного уровня.
На Чаре совсем пустыня. Во всей огромной тайге здесь живет единственный человек Василий Иванович. Меня он знает. Еще зимой приезжал на главный стан, и я доставал ему пороху и патронов.