Возвращаясь домой чуть-чуть под хмельком, он подумал о плане и сказал:
— Имею еще один козырь!
Но тогда же, несмотря на угар успеха, на отблеск Марининых глаз и на хмель, опомнился и вздрогнул.
— Не надо, не надо! Только не это...
Указание плана касалось той части пласта, уголь которого начали добывать четвертой лавой. Здесь открылась такая неожиданность, о которой и думать всерьез было страшно. В недрах горы таилась беда...
Кунцов пучил глаза и тряс головой.
— Допустить? Что я, сошел с ума?!
Многое допускал: себялюбие, черствость, ненужное упрямство. Мог и сфальшивить, но там, где это ему казалось несерьезным. Взять к примеру архивный план — кому оттого ущерб?
Но здесь совесть его вставала дыбом! Дело шло о благополучии штольни, о человеческих жизнях...
Поэтому, придравшись к трещинам в потолке, Кунцов распорядился забить четвертую лаву. Тогда авторитет его был велик, а нужда в четвертой лаве не так остра. Она простояла заброшенной целый год.