И рушится мое упорство перед ласковым вниманием этого человека. Кривятся губы. Я сознаюсь:
— Кажется, доктор, я попал в плохую историю. Я расскажу ее вам, потому что мне не с кем больше поделиться.
В моем голосе горе, поэтому он хмурится и с шумной серьезностью помогает мне:
— Разумеется, расскажите... Конечно же!
И я повествую подробно, начиная от прииска и кончая вчерашней ночевкой...
Доктор курит папиросу за папиросой. Отбрасывает окурки в сторону, глядит на меня удивленно, блестящими через дым очками. Постепенно в слушание вовлекаются его губы. Они мнутся улыбкой. Потом ерзает по бумагам кулак. Чувствуется, что Максакова он уже ненавидит.
— Ловкий прохвост! — замечает он, наконец. — Но, знаете, для вас это может кончиться худо...
— Пусть, — соглашаюсь я, — только бы отыскать тетрадку! Вы понимаете, что мой план без нее, без пояснений, — никому не нужная бумага!
Доктор подходит к окну, стоит широкой спиной ко мне, постукивает по стеклу. Потом шагает по кабинету и говорит, словно сам с собой:
— В здешнем тресте потолковать?..