В комнате водворилась вдруг мёртвая тишина. Все присутствующие тесно столпились вокруг стола и, затаив дыхание, напряжённо следили, как ложатся карты.
— Направо — налево… направо — налево…
— Дана! — сорвался вдруг общий крик, когда наконец выпала роковая восьмёрка.
Австриец побледнел. Черепов не мигнул даже глазом: лицо его оставалось холодно и спокойно.
Бросив карты, смущённый фанфарон опустил руки и молчал, как школьник, пойманный на месте.
Противник выжидательно смотрел на него вопросительным взглядом.
— Herr Oberst, ведь это шутка? без сомнения? да? — тревожно обступили его австрийцы, сделавшиеся вдруг очень милыми и любезными, — не правда ли? Вы не потребуете от молодого человека подобной жертвы!
— Я не шутил, господа, ставя мою жизнь на карту, — холодно и твёрдо возразил им Черепов, — и если бы я проиграл жизнь, то не принял бы её в подаяние от противника; а затем, государь мой, — обратился он к банкомёту, — так как пистолет до сих пор не разряжен вами, то оставляю ваш поступок на вашу совесть.
И, сухо раскланявшись с австрийцем, он удалился из трактира.
— Василий Иванович… друг… благодетель! — остановил его вдруг на пороге кинувшийся за ним вдогонку Поплюев. — Вот это так!.. Это по-русски, растак их душу!.. По-русски… хорошо, голубчик!.. хорошо! — растроганно сюсюкал он своим заплетающимся лепетом, горячо и крепко пожимая руку Черепова. — Вы всё проиграли? и «гельд ништу», значит?