— Ни копья не осталось… Да ну их! Это всё равно! — нетерпеливо махнул рукой Черепов, сходя со ступеней.
— Минутку!.. минутку, сударь, — остановил его Прохор. — У меня до вас преусердная просьба… Не откажите.
— Что прикажете?
— Будьте столь добры, возьмите у меня взаймы!
— Убирайтесь, Поплюев.
— Ах, ах, камрад!.. Это уж, извините, не по-товарищески… Чего нам кичиться! Свои люди — сочтёмся! у меня тысяча червонцев — возьмите пятьсот!.. Бога ради!.. Умоляю, не обидьте меня!.. Если не возьмёте, то сим вы доказуете только ваше ко мне презрение, а я дворянин такой же, как и вы… И за что же?..
— Ну, ин быть по-вашему! Давайте! — согласился Черепов.
— Друг!.. Товарищ!.. Вот… вот это так! — восторженно кинулся к нему на шею Поплюев. — Благодарствую вам, сударь!.. От всей моей признательной души благодарствую!.. А тот шельмец, — драматически указал он жестом на трактир, подразумевая австрийца, — пускай в презрении влачит злосчастные дни!.. Ну, а теперь выпьем!
И растроганный Прошка был совершенно счастлив. Стоустая молва в тот же день разнесла поступок Черепова по всему русскому стану, и Милорадович, этот «Баярд своего времени», с восторгом рассказал о нём Суворову.
— Поединщик?! — весело встретил Черепова фельдмаршал, когда тот по должности явился к нему на следующее утро. — За мундир жизнь на карту?! Молодец! Помилуй Бог… Павлово чадо!.. Спасибо, что за честь российского мундира постоял и не дался в обиду нихтбештимтзагеру[85]!.. А за то, что в запрещённую игру покусился, ступай под арест немедленно.