— Жена!.. Хорошо!.. Поздравляю… У, да какая ж красавица!.. Любите его, сударыня, — прибавил старик, — любите… Он честный солдат и человек… Он достоин сего… Вы не дочь ли графа Илии?.. Знавал я его некогда… в молодости… товарищи были.
— Да, я дочь его… Да вот и он сам, мой батюшка! — представила ему Лиза стоявшего за ней дряхлого генерала.
— А!.. граф Илия!.. Здорово, друг! — приветливо проговорил Суворов, озаряясь страдальчески-светлой улыбкой. — Дай руку!.. Устарели мы немного… А помнишь Куннерсдорф… налёт на Берлин с Тотлебеном… вместе были… Лихое время!.. Молодость!..
И, пожав руку графа, он от слабости томно закрыл свои веки и погрузился в мягкие подушки.
20 апреля, в одиннадцатом часу вечера, тихо въехал Суворов в Петербург чрез воздвигнутые для встречи его триумфальные ворота и принял скромную почесть заставного караула, вышедшего в сошки, по причине позднего часа, в силу устава, без ружей. Не заезжая в Зимний дворец, остановился он в доме племянника своего, графа Д. И. Хвостова, на Екатерининском канале, близ церкви Николы Морского, и там почувствовал себя сразу до того плохо, что тотчас же безмолвно лёг в постель.
Государь, узнав о приезде Суворова, немедленно прислал к нему его сподвижника, князя Петра Ивановича Багратиона, проведать о здоровье и поздравить с приездом. Багратион застал старика в постели, едва дышавшего от изнурения. Часто впадал он в обморок; ему тёрли спиртом виски и давали нюхать.
Пришедши в себя, он взглянул на Багратиона, и в его больших гениальных глазах не блестел уже взгляд жизни. Долго смотрел он, как будто припоминая его, и наконец узнал.
— А!.. это ты, Пётр!.. Здравствуй!
И замолчал, забылся.
Минуту спустя взгляд его сознательно опять остановился на Багратионе, который, пользуясь мгновением, поспешил передать ему всё, что приказал государь.